gross,
Почему?

primus88,
Показали ведь какую шкуру покупать нужно.

Prime-avto,
Так каждому свое, мне например мишку жалко на шкуру пускать

Почитателям Обамы и всем остальным доброго утра!

Троллинг?

vvs81,

vvs81,
прям кстати я завтракаю а тут такая вкуснятина

uri300c,
это доп. к твоим фоткам до сбоя на сайте про сырники!)))

Сегодня мы шьем

uri300c,
А что вы еще умеете делать?

uri300c,
Юра, давай еще за рулем

Да, да, срулем нада с рулем


ой да дел по горло

Смотрим в будущее.Вова полысеет.

во блин юмористы!!!

http://ren.tv/novosti/2015-02-16/amerikanskiy-telekanal-pereputal-obamu-s-nasilnikom

Одна глава из книги Михаила Веллера "Легенды Арбата"
Валялся под столом....

1. Рокировка В советское время искусство принадлежало народу. И народ его получал. Иногда с доставкой на дом. По разнарядке. Власть заботилась о культурном уровне граждан!
Была такая организация «Госконцерт». И была «Госфилармония». Они составляли графики поездок и выступлении артистов на кварталы и годы вперед. По городам и весям. Чтоб глубинка тоже приобщалась и росла над собой гармонично.
И все актеры, певцы, музыканты, поэты и композиторы, танцовщицы и юмористы — все должны были отработать положенное количество выступлений в провинциях. Существовали нормы, утвержденные Министерством культуры. Даже народный артист СССР и заслуженный композитор не могли избежать своей участи.
Собирались обычно по двое-несколько, чтоб не скучно было, и отрабатывали норму. Составлялись дружеские тандемы, революционные тройки, ударные бригады и летучие десанты.
Никита Богословский обычно «выезжал на чёс» с композитором Сигизмундом Кацем. Они жили на одной лестничной площадке, выпивали друг у друга на кухне, и вообще оба были из приличных старорежимных семей.
График поездки сколачивался поплотнее, чтоб уж отпахал три недели — и пару лет свободен. Город областной, город заштатный, райцентр сельского типа, по концерту дали, в гостинице выпили — и на поезд, в следующую область.
К концу поездки подташнивает, как беременных. Репертуар навяз. А разнообразить его смысла нет, конечно: все залы разные, им любое в новинку. Буквально: бренчишь по клавишам — а сам думаешь о своем и считаешь дни до дома.
И вот очередной звездный вояж подходит к концу. Печенка уже побаливает, и кишечник дезориентирован тем ералашем, который в него проваливается. Просыпаешься ночью под стук колес — и не можешь сообразить в темноте, откуда и куда ты сейчас едешь.
Последний райцентр, по заключительному концерту—и все. Настроение типа «дембель неизбежен».
— Слушай, — говорит умный Сигизмунд Кац. — У них тут районный Дворец культуры и кинотеатр. А давай: ты первое отделение в Доме культуры, — а я в кинотеатре, а в антракте на такси, меняемся, гоним по второму отделению — и как раз успеваем на московский поезд?
Вообще эта вещь на гастролерском языке называется «вертушка».
— Гениальная идея! — говорит Никита Богословский. — По два концерта за вечер — и завтра мы дома.
Местные организаторы против такой скоропалительной замены не протестовали. Афишу в те времена художник домкультуровский переписывал за пятнадцать минут. А на Богословского всегда больше желающих соберется, его-то песни все знают. Тут Кац как бы в нагрузку идет, второго номера работает. Хотя композитор хороший и человек интересный.
Ну — сбор публики, подъезд, фойе, гул, праздничная одежда — московские композиторы приехали, знаменитости. Стулья, занавес.
«Нет-нет, — говорит Богословский, — объявлять не надо, мы всегда сами, у нас уже программа сформирована, чтоб не сбиваться».
Ну — свет! аплодисменты! выходит! Кланяется: правую руку к сердцу — левую к полу.
— Добрый вечер, дорогие друзья. Меня зовут Сигизмунд Кац. Я композитор, — говорит Никита Богословский, в точности копируя интонации Сигизмунда Каца. А люди с хорошим музыкальным слухом это умеют.
— Сначала, как принято, несколько слов о себе. Я родился еще до резолюции, в 1908 году в городе Вене.
О! — внимание в зале: времена железного занавеса, а он в Вене родился, не хухры-мухры.
— Мои родители были там в командировке. А Вена был город музыкальный...
За месяц гастролей они программы друг друга выучили наизусть. И думать не надо — само на язык выскакивает слово в слово.
И Богословский, копируя позы Каца, с интонациями Каца, точно воспроизводя фразы Каца, чудесно ведет программу.
— Но чтобы наш разговор был предметнее, что ли, я спою свою песню, которую все вы, наверное, знаете. Песня военная.

Он садится к роялю, берет проигрыш и с легкой кацовской гнусавостью запевает:
Шумел сурово брянский лес...
Нормально похлопали, поклонился. Телевизора-то не было! В лицо никого не знали! Не киноактеры же!
— А для начала — такие интересные вещи. Мне довелось аккомпанировать еще Маяковскому. Вот как это случилось...
И он нормально гонит всю программу.
— Когда я служил в музыкантском взводе 3-го Московского полка...
И только за кулисами — администратор помощнику: «Все ты всегда путаешь! Говорил — Богословский, Богословский, я ж тебе говорил, что это Кац!» — «А вроде должен был Богословский...» — оправдывается помощник.
Обычный концерт, в меру аплодисментов, такси — и во второе место.
Антракт. Буфет. Обмен впечатлениями. Второе отделение.
Выходит Кац. Если Богословский — маленький катышок, то Кац — длинная верста с унылым лицом. Неулыбчивый был человек.
И говорит:
— Добрый вечер, дорогие друзья. Меня зовут Сигизмунд Кац. Я композитор. — И кланяется: правая к сердцу — левая до пола.
В зале происходит недопонимание. Никак недослышали. Настороженность. Глаза хлопают и мозги скрипят.
Кто-то гмыкает. Кто-то хихикает коротко. Кто-то совершенно непроизвольно ржет. Ситуация совершенно необъяснимая. Хотят поправить Каца что он, наверное, Богословский?..
— Сначала, как принято, несколько слов о себе, — добрым голосом Богословского говорит Кац. — Я родился еще до революции, в городе...
— Вене, — говорит кто-то в зале тихо.
— Вене, — продолжает Кац. — Мои родители были там в командировке.
И тогда раздается хохот. Эти родители в командировке всех добили. Хохочут, машут руками и радуются. Командировка понравилась.
Ситуация непонятная. Кац рефлекторно оглядывается: над чем там они смеются? Сзади ничего нет, но зал закатывается еще пуще.
Потом зал переводит дыхание, и Кац-2, получив возможность как-то говорить, продолжает:
— А Вена была городом музыкальным...
Остатками мозгов зал попытался понять, что происходит. Этому счастью трудно было поверить. Это какой-то подарок судьбы.
— Но чтобы наш разговор был предметнее, что ли, я спою свою песню, которую все вы, наверное, знаете...
Он садится к роялю, незаметно проверив застегнутую ширинку, заправленную рубашку и целость брюк в шагу. Это ему незаметно, а зал стонет от наслаждения. Но вдруг последнее сомнение и последняя надежда: что он споет?
Шумел сурово брянский лес... —
гнусавит прочувственно Кац-2.
В зале кегельбан. Ряды валятся друг на друга и обнимаются, как в день победы. Иногда несчастный композитор льстиво и растерянно улыбается, пытаясь попасть в резонанс залу и постичь его реакцию, и это окончательно всех сбивает и добивает.
Кац-2 впадает в ступор. Он борется с дикой, непонятной ситуацией со всем опытом старого артиста. Он вставляет в этот грохот свое выступление:
— Мне довелось аккомпанировать еще Маяковскому...
Недоуменное мрачное лицо и точный повтор превращают номер в элитную клоунаду, взрывную эксцентрику.
— Уа-ха-ха-а!!! — разрывает легкие зал.
Человек устроен так, что хохотать слишком долго он не может. Опытный печальный Кац-2 ждет. Через несколько минут зал успокаивается, всхлипывая и икая. И Кац, мученик Госфилармонии, обязанный исполнить свой долг художника, композитора, отработать деньги, продолжает:
— Когда я служил в музыкантском взводе 3-го Московского полка...
— Уа-ха-ха-ха!!! — находит в себе силы зал. Администрация смотрит из-за кулис с безумными лицами. Они в психиатрической лечебнице. Мир сошел с ума.
Кац-2 с заклиненными мозгами впадает в помраченное упрямство. Он категорически хочет продавить ситуацию и выступить. Любое его слово встречает бешеную овацию и взрыв хохота. «Ой, не могу!» — кричат в зале.
Каждые двадцать секунд, как истребитель в бою, Кац-2 вертит головой, пытаясь засечь причину смеха с любой стороны. Это еще больше подстегивает эффект от выступления. Силы зала на исходе.
Наконец он стучит себя кулаком по лбу и вертит пальцем у виска, характеризуя реакцию зала. Зал может благодарить композитора только слабым взвизгиванием. Кто хрюкает на вдохе, у кого летит сопля в соседний ряд, кто описался, — люди не владеют собой.
Не выдерживая, необходимо же спасать ситуацию, администратор выскакивает на сцену и орет:
— Кто вы, наконец, такой?!
— Я композитор Сигизмунд Кац... — ставит пластинку с начала композитор Сигизмунд Кац.
Зал при смерти. Паралич. В реанимацию. На искусственное дыхание.
...Никиту Богословского на шесть месяцев исключили из Союза Композиторов. Сигизмунд Кац два года с ним не разговаривал. И никогда больше не ездил в поездки.